Dünýä edebiýaty    2 Teswir    1876 gezek okaldy

Wasiliý Şukşin

Wasiliý Şukşin

AÝ AÝDYŇ GIJEDÄKI SÖHBET

Marýa Seleznýowa kiçeňräk bakjada işleýärdi welin, onda bir kesel tapdylar-da, başga işe geçmegi maslahat berdiler. «Bu ýaşdan soň indi men nädip başga işe geçeýin? — diýip, ol uly alada galdy. Onuň pensiýa çykmagyna-da bary-ýogy ýyl ýarym wagt galypdy. — Başga bir hünär öwren diýmek dilde aňsat. Hünär öwrenäýmek sagyňdan çepiňe agdarynyp ýataýan ýaly däl ahyryn».

Gürleşdiler, gülüşdiler, ahyram oňa oba magazininiň garawullygyny hödürlediler. Marýa Seleznýowa oturdy, pikir etdi, oýlandy, iň soňunda-da ol işe razy boldy. Şeýdibem täze işe başlady.

Garawulam-a bolsa boldy welin, Baýew atly bir goja-da her agşam Marýanyň ýanyna gatnamagy çykardy. Baýew ömrüni kä oba sowetiniň, kä kolhoz prawleniýesiniň, kä deri edarasynyň kontorasynda işläp geçiren adamdy. Ol tutuş ömri boýy çot kakdy. Onuň kakan düwmejikleriniň baryny bir ýere ýygnasaň, uly tam ýaly boljakdygyna şübhe ýokdy. Özem gaty ümsüm adamdy. Sokulmasyz ýere sokulyp, geplemesiz ýerinde samsyklaç gepläp ýörenlerden däldi. Oňa garamazdan, Baýewiň akylly söz aýdan pursatyna-da gabat gelen ýokdy. Şeýdip, orta-miýana bolup, ol altmyş üç ýaşy orta atdy, iki sany gyz ýetişdirdi, oglunyň üstüne kaşaň öý dikdi. Ol ümsüm adamynyň basyrylgydygyna adamlar gaty giç düşündiler. Baýew ömrüni biderek geçirmedi, köp iş etmäge ýetişdi, durmuşynda-da kem zady ýok. Akylsyz adam däldigine soňabaka Baýewiň özem ynandy, gepinde-gürrüňinde-de akmak däldigini syzdyryberdi. Ozallar akylly-başly adamlary onuň sulhy almaýardy, olar bilen jedelleşmeýärdi, olaryň artykmaçdyklarynam boýun alýardy. Indi welin, ol akyllylardanam çekinmegini goýup, ömrüniň ahyrynda, özüni barypýatan akylly hasaplaýardy. Soňky wagtlarda Baýew ukusyzlyk derdine ýolukdy. Şonuň üçinem ol gümür-ýamyr edip, wagt geçirmek niýeti bilen magaziniň täze garawulynyň ýanyna gatnamagy çykardy.

Marýa garawulçylygyny gündiz dellekhana bolýan jaýjagazda geçirýärdi. Dellekhananyň penjiresinden magaziniň çar töweregi görünýärdi.

Gündizlerine dellekhana öwrülýänligi zerarly, ol jaýdan gijelerine-de atyr ysy burk urýardy. Hezillikdi. Hiç hili howpam ýokdy. Dumly-duşda elektrik çyrasy ýanýanlygy sebäpli daş-töwerek gündizlik ýalydy. Üstesine, ilkagşamdan Aýam ýalbyrap dogýardy. Parlak Aý gyrasyndan ýüp dakylyp sallanan ýaly ýere şeýlebir golaýdy welin, hut eliňi uzadyp tutaýmalydy. Gündiz az-kem eräp, agşam sowugynyň düşmegi bilen birneme gyrpaklan gar hem Aý nurunyň astynda kümüş ýaly lowurdaýardy.

Garawulhanada çyra ýakylmaýany üçin penjireden içerik girýän şöhle diwaryň, potologyň ýüzünde oýnaýardy, dürli reňkli keşde çekýärdi, ol keşdelerem hereket edýärdi. Şeýle gözel görke girýän jaýjagazyň içinde ikiçäk oturyp gürleşmek, äpişgeden görünýän ajaýyp dünýä syn etmek, şol dünýäň içinde özüňiňem bardygyňy duýmak örän ýakymlydy. Ýene daň atar, ýene täze gün başlanar. Täze günde-de sen bolarsyň. Belkem, ertirki gün bu günküden bähbitli bolar. Ýaşamagy başarsaň, bähbitli güne-de garaşybermeli-dä.

— Adamlar nähili ýaşaýarlar diýsene. Olar diňe şu günüň aladasy bilen ýaşaýarlar. Ertiriň gamyny iýýän ýok — diýip, Baýew adamlaryň ýaşaýşyna bolan garaýşyny seljerýärdi. — Ömür diýilýän zadyň bolsa iň soňky nokady hakda-da oýlanmak gerek. Ölçeg gerek, ölçeg! — Şuny diýen Baýewiň ýüzi aladalandy, ýokarky dodagy bolsa süýnüp, tas burnuna ýetipdi, gözi çakgyň çüýüne döndi. — Akylly adam malyny ölçäp-döküp görmän, jaý salmaga başlamaz. Hasap-hesip işinde oňa smeta diýilýär, ýagny ölçeg. Käbirleri ýorganyna görä aýak uzatman, islän ýerine elini uzadyp ýaşamak isleýär. Şeýtjek bolup, ähli zadyny orta dökýä. Beýle bol-telkiçiligem gaty uzaga gitmeýär. Otuz ýaşa çenli tarhan bolup ýaşaýa, otuzdan soňam pyrk bolýa. Ähli zady gutarýa.

Marýa ol sözleri baş atyp tassyklady. Ömrüni kontorlarda oturyp geçiren, bil agyrtmadyk, gazananyny ýygnap-düýrüp saklan, emlägi ýene azyndan ýigrimi ýyla arkaýyn ýetjek tyňkyja Baýew dogrudanam akylly bolup göründi.

— Bir gezek men şäher keselhanasynda ýatdym. Newerow äkidip ýerleşdiripdi. Uruş döwründe ispolkomyň başlygy bolup işlän Newerowy tanaýaňmy?

— Ýadyma düşenok. Olaň haýsy birini tanajak. Her ýyl biri başlyk bolýady ahyryn.

— Wasiliý Iliç Newerow… O mahal süýt plany dolmaýardy. Plan dolmasa-da, Newerowyň iki aýagyny bir gonja sokýardylar. Döwür şeýledi. Men oň kabinetine bardym-da: «Wasiliý Iliç, plan dolmagyň syryny öwredeýinmi?» — diýdim. «Hany öwret!». «Kolhozçylar sagan suýtleriniň baryny tabşyrýalarmy?». «Tabşyrýan bolsalar gerek. Näme diýjek bolýaň?». «Siz gowuja edip derňäň, süýdüň hemmesi geçýän däl bolaýmasyn».

— Baý, şonda heläk edipdiler-ä, — diýip, Marýa geçmişi ýatlady. — Sygyry sagaga-da, ähli süýdi geçirersiň. Zor etseň, çagajyklara bir kürüşge alyp galarsyň. Süýt plany şeýlebir agyrdy welin, akyla sygar ýaly däldi.

— Sen yzyny diňle! — diýip, geçmiş ýatlalanda, öz teklibini göz öňüne getiren Baýew janlandy. — «Süýdüň baryny ýygnadyňyzmy ýa ýok?». Ol bir gyzjagazy çagyrdy-da: «Hany, swodkany getir» — diýdi. Swodka seretdik. Ýygnalman galan süýt ujypsyz ekeni. «Aý, ugurly zat galmandyr-la». Men oňa: «Indi gulak as — diýýän. — Hany, ölçerip-döküp göreli. Döwlete şunça, näçedigi häzir ýadymda däl, süýt bermeli. Şeýlemi? Kolhozçylar-a baryndan beripdir. Galan süýdi nireden almaly?» Ol maňa: «Sen meň beýnime nemetme-de… ibaly maslahat ber» — diýýär. Agzy gaty hapady bidöwletiň. Men «Hany, hasaplaly» diýen manyda maglumat ýazylan kagyzy elime alýan-da: «Aýdaly, sen bäş ýüz litr süýt tabşyrmaly» diýýän. — Baýew göz öňüne getirýän çotunyň bäş sany düwmesini hyýalynda kakyp goýberdi-de, assyrynlyk bilen Marýanyň ýüzüne seretdi. — Şeýlemi? Bu sygyrlaň süýdüniň ýaglylygy şunça prosent diýen hasapdan. — Baýew hyýaldaky çotunyň ýokarky düwmelerinden birnäçesini kakdy. — Indi seň sygyrlaň süýdüniň ýaglylygy bäş ýüz litre däl-de, pesiräge erjeşýändigi aýdyňlaşýar. Şeýlelmkde ýaglylyk derejesini doly gazanmak üçin, aýdaly, bäş ýüz litre derek bäş ýüz ýetmiş bäş litr süýt geçirmeli. Düşünýäňmi?

Marýa häzirlikçe Baýewiň hasabyndan baş çykaryp bilmeýärdi.

— Olam şol mahal seň şumatky bolşuň ýaly hiç zada düşünmän, ýüzüme mölerip seredip otyrdy. «Ýaglylyk derejesini bir prosent aşak düşürseň, goşmaça süýt gazanarsyň» diýýän. Kolhozçylaň beren o süýdüni nädip döwlete geçirjek? Kagyz ýüzünde süýt bolsa, ony geçirmegiň ýagdaýy tapylýa-la. Wasiliý Iliç muňa şeýle bir begendi welin, heý goýaý ýöne! «Eden hyzmagyň üçin diliň geplän zadyny bereýin» — diýýär. Men oňa «Zat berme-de, meni şäher keselhanasyna elt-de ýerleşdiräý» — diýýän. — Ýatyp dynç alar ýaly. Äkitdi.

Döwlete süýt tabşyrmak planyny doldurmagyň bulaşyklygyndan Marýa henizem baş alyp çykyp bilmeýärdi.

— Dile düşmez ekeniň-aýt! — diýip, Baýew ýagdaýy düşündirmäge durdy. — Ine, sen tabşyrmaly bäş ýüz litr süýdüňi geçirdiň. Saňa bolsa «Graždanka Seleznýowa, borjuňyzy berjaý etmek üçin siz ýene ýetmiş bäş litr süýt geçirmeli» diýýärler. Sen, elbetde, oň sebäbini sorarsyň. Men ýaly hasapdanyň biri çotuny eline alar-da: «Ynanmaýan bolsa, gel, bileje hasaplap göräýeli» diýer welin, diliňi ýuwudan ýaly bolup duransyň-da. «Ýalňyşlyk goýberilipdir. Süýdüň ýaglylyk derejesi nädogry ölçelipdir. Hasapçy ýalňyşypdyr. Özem şu mahal keselhanada ýatyr…» Özüň obaly bolsaň, o keselhana düşäýmek häzirem hyllalla. Men bolsam, şo mahallaram düşdüm oňa.

— Näme üçin keselhana düşdüň? Näsagladyňmy?

— Saňa men nädip düşündirsemkäm?.. Kesellämok. Umuman kemim-ä bardy, gözüm şo ýyllaram… Zordan ýolumy aňşyrýadym. Gözüm üçin meni urşa-da almandylar. Ýöne, o gezek göz üçin ýatmadym. Nädip aýtsamkam saňa… Gepiň küle ýeri, şäher keselhanasynda ýatasym geldi-dä. Jahylkamam şäher keselhanasynda ýatmagy arzuw ederdim. Ahyr amatly pursat geldi-dä… Hawa, keselhana bardym. Jygyldap duran ýaýly kerebat, päkize ýorgan-ýassyk, ak gar ýaly ýapynja, gapdaljygynda-da tompuçka… Nirede gören zadyň! Dogry, jaýda ýeke özüm däl. Menden başga-da dört sany degenek pyýada. Her haýsynyňam öz derdi bar. Biriniň eli saralgy bolsa, beýlekisiniň maňlaýy daňylgy. Bir traktorçy ýatyrdy welin, arkasynyň ýary ýanaýan ekeni. Benzin döküläýse nätjek. Bolsa-da men ahyr öz maksadyma ýetdim.

— Keselsiz-dertsiz hassahanada ýatmakdan görýän peýdaň näme? — diýip, aýdylýan zatlara akyl ýetirip bilmeýän Marýa sorag berdi.

— Ullakan peýda-ha ýok welin… Näsaglara nähili hyzmat edilişini biljek boldum. Şäher keselhanasynda ýagdan düýpden başgamyş, näsaglara hyzmat edilişem üýtgeşikmiş diýýärdiler. Aý, men-ä üýtgeşik hyzmat görmedim. Gaýtam «Niräň agyrýar?» diýip, bizar-petiňi çykarýarlar. «Ýüregim agyrýar» diýýän. Nä seň ýüregiňi açyp görýän barmy. Endam-janymy pitikläp çykdylar, diňläp gördüler. Başaran goşlary bolmady. Keselhana, adamlar hakdaky gürrüňe biz näme üçin başladyg-a?.. Hä, palata girdim. Şo pyýadalar ýatyrlar. Men adam şekilli salam berdim-de, ornuma geçip gyşardym. ýol uzak, ulagam siltäp-siltäp janymy aldy halys, uklaýsamam kem görjekgä. Ýatyp turdum welin, ýaňky haýwanlar maňa «Analiz tabşyrmaly» diýýarler. «O nähili analiz?». «Ilk-ä bäş-on damja der tabşyrmaly, soňam tezegiňi. Özem dokuz ýüz gram bolmaly». Elbetde, men o habara geň galdym. Ýöne…

Şu ýerde Marýa şeýlebir güldi welin, gözleri ýaşaryp gitdi. Baýewem birbada gülen boldy, soň ol gürrüňdeşi gülüp bolýança garaşdy.

— Nätdiň onsoň? — diýip, ýaglygynyň ujy bilen gözüni süpüren Marýa sorag berdi. — Ýygnadyňmy?

— Der ýygnap başladylar, — diýip, durmuş sapagy hökmünde aýdýan gürrüňiniň gülkä öwrülmeginden närazy bolan Baýew tutuk jogap gaýtardy. — Üstüme iki-üç sany ýorgan basdylar. Boş çüýşänem goltugymda saklamagy öwretdiler. Goltugymdan şol çüýşä der akmalymyşyn. Edýän oýunlaryny gör olaň. Özlerem näsag diýjeksiň. Jahanda şeýle aýylganç uruş gidip durka, mehanizator bolanyň sebäpli jeňden alyp galanlary üçin, bardygyňam duýdurman ýatmaly welin, olaň ýadyna oýun düşýä. Adamzadyň gurluşy şeýleräk-dä. Olar bar zady tersine edýärler. Kellä gelmejek güýmenje tapýarlar. Ertirki günüň bardygynyň, ol güni nädip ýaşamalydygynyň, harç-harajatyň aladasyny edýändirler öýdýäňmi? Et nire! Beýle döwletli pikir edenlerinden, diş gyjap ýatanlaryny gowy görýärler.

Dokuz ýüz gram tezegi ýatlap Marýa ýene güldi. Baýewiň soňky asylly gürrüňlerini eşidensoň, gülmegiň ýerliksizdigine düşünse-de, ol saklanyp bilmedi.

— Nätdiň? Onsoň ony ýygnadyňmy? — Marýa ýene gözüni süpürdi. — Meni bagyşla, Nikolaý Ferapontýewiç, özüme erk edip bilemok. Gaty gülkünç-dä. Dokuz ýüz gramy nätdiň onsoň?

— Ähli gepem biziň özümize erk edip bilmezligimizde-dä — diýen, Baýew Marýanyň özüni alyp baryşyny halamady. — Ýagşa-ýamana parh goýman ýaşaýas, sebäbi özümize erk edip bilemizok. Içýäs, gezýäs, enteýäs… sebäbi, özümize erk edip bilemizok. Anha, meň giýewim maşgalasyndan aýrylyşmaga çenli baryp ýetdi. Nämemiş, özüne erk edip bilmeýämiş. Bir topar haýwan! — Baýew örän gaharlandy… — Elime pilsap alaga-da kluba baraýsam-a bilýän… «Bokurdak ýyrtmagy öwrenýäňizmi? Satanyňyzy ýirip, tans etmegi öwrenýäňizmi? Hany indi boş kelläňizi şu taýagyň aşagynda goýmagam bir öwreniň. Şeýdip men size durmuşyň nämedigini okadaýyn.» Haýwança ýok haramzadalar.

Ikisem dymdy. Marýa-ha uludan demem aldy. Sebebi, oňam gyzy bardy, oňam durmuşy bişeýkeldi.

— Düzedip bolsa, oňa ýetesi zat ýok welin. Olara nädip kömek etjek?

— Kömek edip bolmaz — diýip, Baýew kesgitli gepledi. — Goý, özleri düşünişsinler. Ýene dymdylar.

Baýew kisesinden çykaran çüýşesinden bir çümmük ysgalýan temmäki aldy-da, burnunyň deşigine taýly gezek eltdi, körjümek gözlerini gyrpyldadyp, keýp bilen yz-yzyna asgyrdy.

Temmäkili çüýşä tarap ümlän Marýa:

— Gözüňe nepi degýämi? — diýip sorady.

— Wah, şuň güýji bilen yra-dara ýolumy aňşyrýan. Ýogsam birçak kör bolup gitmeli ahyryn.

— Seň gözüň nädip zaýa boldy? Ýogsam tohumyňyzda-da garagyndan nadyly bolmandy.

— Bolmandy… — diýip, Baýew uludan dem aldy… — Gözünden nadyly bolmandy, ýöne tohumymyzda akyllysam ýokdy. — Ol temmäki çüýşejigini kisesine saldy-da, oýa batdy. — Meni kakam pahyr nätdi? Oň edeni akyla sygjak zat däl. Mekdebe goýbermejek bolup, elinden gelenini etdi. Ýogsam men öljek okajakdym, Mekdebiň kethudasy telim gezek öýümize-de geldi. «Şunyň ýöne däl, hökman bir zat bolup çykar. Okat.» Kakama bolsa geregi meň okuwym däldi-de… Dünýäden öteniň günäsini ýatlamak gowy däl-dä. Öňünde dyza çökup, möňňürip ýalbardym. Ähli yhlasym edil daşa damja damana döndi. «Geç otur ojak başyna, hyýal etme daşyňa.» Ana, kakam pahyryň ähli heňi şoldy. Bolsa-da, gijelerine kakamdan gizlenip, alagaraňkyda kitap baryny okap çykdym. Ana onsoň, alagaraňkyda kitap okan gözüň soňy ibaly bolarmy?

— O nä seň okuwyňa beýle garşy durduka?

— Ony özünden sora. Nämemiş, okuw daýhan adamyň pişesi dälmiş. Pahyr hem düşünjesizdi, hem hötjetdi. Ondan ýaňa ýüregimde ömürlik kitüw galdy, Ýadyma düşýä, bende öljek bolup ýatyrka: «Kolýa, günämi öt, men seň okamagyňa..!» — diýipdi. Näme diýmelidigi-hä bellidi welin, nä olar ýaly pursatda gaty-gaýrym söze diliň aýlanýamy. «Suw seňrikden agansoň…» — diýýäň-de, öz-özüňi köşeşdiren bolýaň. Ýogsam meň kelläm edil täze sagat ýaly işleýädi. Goşgy dagy iki gezek okalar welin, gylyny gymyldatman ýatdan gaýtalap oturandyryn. Kelle bardy-da.

— Kakaň pahyr ahyr öz ýalňyşyna düşünip, «bagyşla» diýipdir-ä.

— Soňundan düşündem welin… «Hudaýyň haky üçin, gaýrat et-de, bir arzajyk ýazyp ber» — diýip, ýa şoňa meňzeş haýyş bilen üstüme geler durardylar. Ýumuşlaryny bitirersiň welin, aklyk diýip ýumurtgajykmy, towujakmy, käte eslije ýüňmi, garaz, geler durardy. Arza ýazmak dagy meň üçin bir owurt suw içençe-de ýokdur. Mekirräk ýazmaly ýerinde mekir, ejizlemeli ýerinde gözýaş döküp, möňňürip, başga, ýokarrak ýazmaly bolsa adresini üýtgedip… Aý, garaz elimden gelýärdi-dä. Şeýdip, oňaryp ýazaýmagam her kişiň işi däl. Ýazarsyň-da «Bar, işiň oň bolsun!» diýip goýbärsiň. Ol bende hoş bolup gider. Ýöne, aňyrsy ýarym sagadyň içinde men bir towuk ýa jüýje gazanýanymdan habarsyz ýaly, alkyş baryny ýagdyryp gider. Kakam pahyram meň mekdepde okamadyk halyma şonça eklenç edýänimi görüp, sümügini çekip oturandyr. Özüniň günäkärdigini bilýä-dä. Il deňinde partada oturyp okaýan dagy bolsam men dag opurjak ahyryn. Aý, bolýa-da. Şu ýagdaýyma-da şükür. Öz-özümden okap ýarym hasapçylyga, soň buhgalterlige ýetdim. Şu mahalky paňkelleleňki ýaly on ýyl dagy okadylaýan bolsam, men bu jelegaýlarda durmazdym. Wah! Aý, bolýa-da. — Baýew çyny bilen hasrat çekdi. Hatda onuň gözlerem nemlendi. Ol jaýtarylyp duran süýem barmagy bilen gözlerini süpürdi. — Indiki ökünçden peýda ýok. Geçen geçdi, bolan boldy. Ýöne, oýlanyp görýän welin, meň elime degen işleň hetdi bar-da, hasaby ýok. Baý-ba! Meni barlagçy edip, başga raýonlara-da iberýädiler. Ýat raýona gidip barýansyň, içiňden bolsa «Barjak ýerimde meň bary-ýogy üç klas bilimimiň bardygyny biläýseler nädip bor? — diýip, pikir aýlaýansyň. Ähli okanyňy jemleseňem dört ýarym aý bolýar. Özüňem derňewçi bolup barýaň.»

— Alla saňa okamaga yhlas-ha beren ekeni — diýip, Marýa gara çyny bilen gojanyň sözlerini tassyklady. — Beýle yhlas adamda nädip döreýäkä?

— Ol iniş-çykyşa düşünmekden döreýär — diýip, Baýew düşündiriş berdi. — Men asyl özümi bilelim bäri barypýatan synçydym. Heniz oglanjykkam dyza ýetip duran suwa dagam giräýýädim. Ýadyňa düşýämi, obaň ýeňsesinde bir köljagaz bardy? Ramen köli diýerdiler. Şoňa girip, gazyk ýaly bolup durandyryn. Bir sagat däl, iki sagat däl. Tutuş ýarym günläp durandyryn. Özem suwuň düýbünde näme bolup geçýänini seljerýändirin. Bu zatlar Hudaý tarapyn bolýan zatlar-da. Kakama galsa-ha edep-ekrama derek şelpeli şarpyk beräýmese. Boljagymdyr-da. Boljak oglan bolşundan belli diýip eşitmänmidiň?

— Şo-da. «Boljak oglan bolşundan belli» diýleni-dä. Men welin, başga iş bilen pişäm bolman, uzynly güni daşarda oýnap geçirerdim.

— Günä-de göterýän bolmagym mümkiň welin — diýip, Baýew töweregine garanjaklady-da, sesinem pessaýlatdy. — Ýatan ýeri ýagty bolmuş, ejem pahyr meni başga birinden alan bolaýmasa.

— Hudaý diýeweri! — diýip, Marýa tisgindi-de, edil Baýew ýaly töweregine garanjaklap, sesini peseltdi. — Seň ejeňmi? Anisýamy? Hudaý diý, Baýew. O pahyr beýle iş edip biljek adama çalymdaş däldi. Sen kakaňa meňzeýäňem ahyryn. Sakgalsyz diýäýmeseň, jortmagrak diýäýmeseň, başga sypatlaňňa kakana meňzeýä. Agzyňy haýyr aç. Ejeň pahyr seni kimden alyp bilsin?

Baýew ýene temmäki çüýşesine ýapyşdy.

— Ejem meni başga kişiden almadyk bolsa, onda men kime çekip beýle kelleli bolýamyşym? Şo ýyllar şu töwerekde amerikanlar bardy. Dagdan bir zat-ha gözleýädi özlerem. Kim bilýär. Megerem, ejem pahyr şolar bilen dagy arasyny sazlan bolaýmasa. Amerikanlar jalaýrak milletdir öz-ä…

— Onda näme sen amerikanly däl-de…

— «Duza gaçan duz bolar». Kimiň elşnde össeň, şoňa-da çalymdaş borsuň-da. Adam dagy näme, hol-ha item öz eýesine çekýär ahyryn. Günä götermek-hä gowy däl welin, ejem pahyr meni şol amerikanlylardan alandyr-la. Daýhan tohumyndan däldigimi ýüregim syzyp dur. Ýer sürmek, ekin ekmek diýen ýaly daýhançylyk hysyrdysyny oglanlykdanam sulhum almaýady. Çakyr-şerap bilenem il däl men. — Baýew özüni daýhan neslinden däl edip görkezmäge dyrjaşsa-da, içinden öz aýdanlaryna müňkür bolýardy. — Oýlanyp görýän-de: «Daýhan tohumyndan bolsam, daýhançylyk gylyklary nirä ýitirim boldy menden?» — diýen netijä gelýän. Ýer depesim gelmese-de, içgini halamasamam, baýramçylyklarda-ha bir çaýkanardym-da. Mellegiň-ä gyrasyndan barsam keýpim gaçýa. Içgidenem men daş. Ýöne kontorda otursam welin, keýpim uçýa…

— Kanturda oturmagy hiç kimem kem görýän däldir — diýip, Marýa ýanjady. Kantur hem ýyljajyk, hem abraýly ýer.

— Kantur beýle gowy ýer bolsa, hany oturjak bol-da. Özüňem erkek adamyň etmeli işine baş goşup, uzyn gijäňi garawulçylykda geçirýäň. Kim saňa kanturda oturma diýýä? Bar, otur-da.

— Otur-da…

— Kanturda-da her öňýeteni oturdanoklar. Oňa-da kelle gerek, kelle. Men şo kantura gerek kelle hakda-da gürrüň edip otyryn-da. Eger men daýhan atadan dörän bolsam, kelläm ne sebäbe daýhan kellesi bolmandyr?

— O döwurde obada erkek göbekli galdymy? Çorba çykjagyny urşa çagyrdylar. Uruş…

— Uruş… — diýip, Baýew Marýanyň sözüni böldi. — Urşa gidenlerem göre-göre gelýäs. Eliňe nagan alyp, bokurdagyňy ýyrtanyň bilen kelekden kelle getirdigiň bolýamy? Bizde eýsem bokurdagyny ýyrtyp galmagal edýänler azmy? Hol Wanýa Kysany alyp gör. Oglanlykdan eli pyçakly ösdi, türmedenem gözi açylmady. Ana, şonam edermen, gahryman hasap edýärdiler…

— Tapdyň gahrymany!

— Gahryman kemi ýok. Eýsem şondan batyr adam barmy? Hany, tap-da.

— Wanýa Kysa gahryman däl, galtaman. Galtamanam galtaman bolýa. Men watan goraýan mert adamlar hakda aýdýan. Ana, Iwan Kozlow. Soldatlykdan komandirlige ýetdi. Döşi orden-mydaldan doludy. Ýadyma düşýä, hemmämiz şoň suratyny görmäge ylgapdyk.

— Ol aýdýanyň dogry — diýip, Baýew iki egninden demini aldy. Ol çalasowat Marýanyň jedelde özüne taý däldigini gizlejegem bolup durmady. Onuň pikiriçe, Marýanyňky ýüzleýräk gelýärdi. — Kamandir bolmak, orden dakynmak, jarkly ädik geýmek… Elbetde, olaňňam adama täsiri bardyr. Ýöne, kelläni welin hiç hili orden bilen çalşyryp bilmersiň. Aslynda bolmasa, kelle diýilýän zat näme etseňem diňe telpek üçin ýaradylan boş kädiligine galar.

Baýew bilen Marýa şeýdip gije üçe-dörde çenli gürrüň edip oturdylar, pikirleriniň deň gelen ýerem boldy, sözleriniň azaşan ýerem. Her niçigem soňy düz boldy, tersleşmediler.

…Bir gezek Marýa bilen Baýew ýene gije üçe çenli dagy oturdylar. Baýew galanja temmäkisini ysgap, gitmäge häzirlenip durka, Marýa kimdir biriniň magaziniň eýwanyna çykyp barýanyny gördi. Ol adam magaziniň gulpuny elleşdirdi, töweregine garanjaklady. Marýa zöwwe ýerinden galdy-da:

— Ferapontyç! — diýip, ýüregi ýarylan ýaly içini çekdi. — Seret oňa!

Daşaryk sereden Baýewiňem agzy öwelip, eňegi süýnüp gitdi. Eýwana baran adam eýläk-beýläk gezmeledi, ýene gulpa elini ýetirdi. Demriň şaňňyrdysam eşidildi.

— Tüpeňle! — diýip, Baýew pessaý ses bilen Marýa ýüzlendi. — Tüpeňle. Äpişgeden güwlet-de goýber.

Marýa daşaryk seredip, gymyldaman durdy.

— Näme aňk bolup dursuň? Tüpeňle ahyryn!

— «Tüpeňle! Tüpeňle!». Janly adamyny tüpeňläýmek oýun zatmy? Sen akylyňdan azaşdyňmy?

Eýwandaky adam garawulhananyň aýnasyna tarap seretdi-de, bärligine gaýdyberdi.

— Eý, Taňrym, senden medet! — diýip, Marýa pyşyrdady

— Sanalgymyz dolaýdy öýdýän.

Baýewiň-ä dilem tutuldy. Ol pyşyrdabam bilmän, «Tüpeňle» diýen manyda ýaraga tarap barmagyny çommaltdy.

Aýnanyň aňyrsyndan aýak astynda galyp owranýan garyň goýurdysy geldi. Eýwandan gaýdan adam aýak çekdi-de, penjireden içerik seretdi. Şol mahalam geleniň kimdigini tanan Marýa içini çekdi.

— Wah, bi Petka ahyryn! Petka Sibirsew! Giriber, giriber, — diýip, Marýa oňa el bulady. — Häh, köpeý ogly. Ýüregim bölek-bölek bolup ýarylarmyka öýtdüm. Muňa serhoşlykdan ýaňa gije bilen gündizi bulaşdyran adam diýerler.

Petka içerik girdi-de:

— Şu mahal gündizmi ýa gijemi? — diýip sorady.

— Mahow diýsänim! — diýip, Marýa gargyndy. — Sen magazine arak almaga gelensiň. Şeýlemi?

Petka wagtyň gündiz däl-de, gijedigine örän kynlyk bilen ynandy.

— Ýatyp galaýypdyryn.

Baýewem ahyr özüne gelip, janlandy. Ol burnuna temmäki degirdi, ýöne asgyryp bilmän, elýaglygyna sümgürindi.

— Bä, gije bilen gündizi bulaşdyrdym diýsene! Içeniňe görä şeýdip içäýseň.

Petka Sibirsew oturgyja geçdi-de kellesini gaşady.

— Gör-ä bolup ýören zatlary!— diýip, Marýa Petkanyň ýagdaýyna henizem geň galýandygyny duýdurdy. — Ýeri, ataýan bolsam näderdiň?

Petka ýüzüni galdyryp, Marýa tarap äňetdi. Ýa-ha ol Marýanyň aýdanlarynyň manysyna düşünmedi ýa-da oňa pisindem etmedi.

— Petkanyň kellesi şatlap durandyr — diýip, Baýew halys ýürekden duýgudaşlyk bildirdi. — Ah, adamlar, adamlar! — Ol ýaglygyny çykaryp dodagyna ýelmeşen temmäki owuntygyny, soňam gözüni süpürdi. — Häli, agtygym maňa kitap okap berýä. «Aleksandr Newskiý rus topragyny duşmandan halas etdi» — diýýä. Ýazyşlary erbedem däl, ýöne men ol sözleň ýekejesine-de ynanamok.

Marýa bilen Petka goja tarap üşerlişdiler.

— Asyl ynanamok — diýip, Baýew ýene bir gezek tekrarlady. — Howaýy sözler. Ýöne şol sözler üçinem ýazan adam dünýäň puluny alandyr.

— O nähili howaýy sözler? — diýip, gojanyň aýdanlaryna oňly düşünmedik Marýa geňirgendi.

— Jypydypdyr-da. Nä ýalan sözleýän gytmy?

— Ol taryhy hakykat ahyryn — diýip, Petka-da söze goşuldy. — Taryhy ýazýan adamlar asyl ýalan sözläp bilmez. Ýöne bolan wakany birneme owadanlamaklary mümkin.

— Olar ýaly taryh hakykat bolanok… Newskiý kime syrtyny diräp, rus topragyny gorapdyr? Seň ýalylaramy?

Petka ýene gojaň ýüzüne çiňerildi, ýöne sesini çykarmady.

— Şu mahal dumly-duşdan gulagyňyza guýup, akyl öwretjek bolup, azar edilende-de, sizi terbiýeläp bolanok. O mahallar dagy bular ýaly terbiýe berýän barmydy?

Petka kiselerini sermeşdirip, çilim gözledi. Ýöne ol ne çilim tapdy, ne-de otluçöp, ahyram ýaşula:

— Gazete ýaz-da, taryhyň ýalňyşyny çykar — diýip, ýerinden turdy.

Marýa bilen Baýew äpişgeden Petkanyň yzyndan seretdiler. Ýaş ýigidiň aýagynyň astynda galan doň gar owranyp, üýtgeşik ses edýärdi. Ol ses Petka magaziniň gapdalyndan aýlanyp, gözden ýitensoňam eşidildi durdy.

— Megerem, olar bu gün toý edýändirler — diýip, Marýa öňürti gepledi. — Petkaň aýal dogany nemä… o tükä äre çykýar ahyryn. Kim-ä ol? Adyny tapsana. Agronom aýalyň yzyndan gelen doganynyň ady nämedir-ä? Tapsana…— Men näbileýin oň adyny. Bilesimem gelip duranok. Bir topar ýygyndydan ýygnananyň haýsy biriniň adyny bileýin men. — Baýew özüniň ýadawlygyny duýdy, aýagam gurşdumy-nämemi, doňan ýaly boldy. Petkaly wakadan ol gorkmanam durman ekeni.

— Gije bilen gündizi bulaşdyryp… Heý, o derejä ýetinçäňem bir içmek bormy?..

— Gije-de süýt ýaly ýagty. Ukudan oýanyp, daş çykandyr-da, ýagty bolansoň magazine gaýdyberendir.

— Nä Gün bilen Aýy tanamaýamyşmy?

Marýa güldi.

— Köpräk içendir-dä.

Baýewiň içinde bir jugurdy peýda boldy. Ol derrew temmäki gutujygynyň agzyny ýapdy-da ýerinden turdy.

— Men gideýin. Sag otur.

— Sag bol, Ferapontyç. Ertirem gelgin. Men ertir kartoşka-da getirjek. Oda gömüp iýeris. Gelgin.

— Iýeris, hökman iýeris — diýen, Baýew tizräk jaýdan çykmak bilen boldy.

Marýa Baýewiň meýdançany kesip, köçä geçişini synlap durdy. Aýagynyň burnuna garaýan goja howlukmaç gidip barýardy. Onuňam aýagynyň astynda galan garlar owranyp, ses edýärdi. Ýöne Petkanyň aýagynyň astyndaky ýaly onçakly şatyrdamaýardy. Sebäbi Baýew keçe ädiklidi.

Töwerek şeýlebir ýagty, şeýlebir ümsümlik, şeýle bir nuranady welin, ol gözellige gowy edip üns berseň, öz-özüň birhili boluberýärdiň. Tolgunýardyň. Aşakdan bir ýerden dörän gyzgyn çümşüldi ýüregiňe tarap ýönelýän ýaly bolýardy-da, çekgäň çalarak titreýärdi. Gulagyňda bolsa, beýnä baryp urýan ganyň sarsgyny ýaňlanýardy. Bar bolan waka şol. Jahanda şol sesden, şol sarsgyndan gaýry zat ýokdur hemem ýüpden asylyp, sallanyp duran Aý bardyr.

1972 ý.

Rus dilinden türkmen diline terjime eden Atajan Tagan.

Paýlaş:

Google Plus - da paýlaş
Одноклассники - da paýlaş

Meňzeş makalalar:

  • Meňzeş makala ýok

2 Teswir

  • Gowy makala eken.

  • Беседы при ясной луне

    Марья Селезнева работала в детсадике, но у нее нашли какие-то палочки и сказали, чтоб она переквалифицировалась.
    – Куда я переквалифицируюсь-то? – горько спросила Марья. Ей до пенсии оставалось полтора года. – Легко сказать – переквалифицируйся… Что я, боров, что ли, – с боку на бок переваливаться? – Она поняла это «переквалифицируйся» как шутку, как «перевались на другой бок».
    Ну, посмеялись над Марьей… И предложили ей сторожить сельмаг. Марья подумала и согласилась.
    И стала она сторожить сельмаг.
    И повадился к ней ночами ходить старик Баев. Баев всю свою жизнь проторчал в конторе – то в сельсовете, то в заготпушнине, то в колхозном правлении, – все кидал и кидал эти кругляшки на счетах, за целую жизнь, наверно, накидал их с большой дом. Незаметный был человечек, никогда не высовывался вперед, ни одной громкой глупости не выкинул, но и никакого умного колена тоже не загнул за целую жизнь. Так средним шажком отшагал шестьдесят три годочка, и был таков. Двух дочерей вырастил, сына, домок оборудовал крестовый… К концу-то огляделись – да он умница, этот Баев! Смотри-ка, прожил себе и не охнул, и все успел, и все ладно и хорошо. Баев и сам поверил, что он, пожалуй, и впрямь мужик с головой, и стал намекать в разговорах, что он – умница. Этих умниц, умников он всю жизнь не любил, никогда с ними не спорил, спокойно признавал их всяческое превосходство, но вот теперь и у него взыграло ретивое – теперь как-то это стало не опасно, и он запоздало, но упорно повел дело к тому, что он – редкого ума человек.
    Последнее время Баева мучила бессонница, и он повадился ходить к сторожихе Марье – разговаривать.
    Марья сидела ночью в парикмахерской, то есть днем это была парикмахерская, а ночью там сидела Марья: из окон весь сельмаг виден.
    В избушке, где была парикмахерская, едко, застояло пахло одеколоном, было тепло и как-то очень уютно. И не страшно. Вся площадь между сельмагом и избушкой залита светом; а ночи стояли лунные. Ночи стояли дивные: луну точно на веревке спускали сверху – такая она была близкая, большая. Днем снежок уже подтаивал, а к ночи все стекленело и нестерпимо, поддельно как-то блестело в голубом распахнутом свете.
    В избушке лампочку не включали, только по стенам и потолку играли пятна света – топился камелек. И быстротечные эти светлые лики сплетались, расплетались, качались и трепетали. И так хорошо было сидеть и беседовать в этом узорчатом качающемся мирке, так славно чувствовать, что жизнь за окнами – большая и ты тоже есть в ней. И придет завтра день, а ты – и в нем тоже есть, и что-нибудь, может, хорошее возьмет да случится. Если умно жить, можно и на хорошее надеяться.
    – Люди, они ведь как – сегодняшним днем живут, – рассуждал Баев. – А жизнь надо всю на прострел брать. Смета!.. – Баев делал выразительное лицо, при этом верхняя губа его уползала куда-то к носу, а глаза узились щелками – так и казалось, что он сейчас скажет: «сево?» – Смета! Какой же умный хозяин примется рубить дом, если заранее не прикинет, сколько у него есть чего. В учетном деле и называется – смета. А то ведь как: вот размахнулся на крестовый дом – широко жить собрался, а умишка, глядишь, на пятистенок едва-едва. Просадит силенки до тридцати годов, нашумит, наорется, а дальше – пшик.
    Марья согласно кивала головой. И правда, казалось, умница Баев, сидючи в конторах, не тратил силы, а копил их всю жизнь – такой он был теперь сытенький, кругленький, нацеленный еще на двадцать лет осмеченной жизни.
    – Больно шустрые! Я как-то лежал в горбольнице… меня тогда Неверов отвез, председателем исполкома был в войну у нас, не помнишь?
    – Нет. Их тут перебывало…
    – Неверов, Василий Ильич. А тогда что. С молокопоставками не управились – ему хоть это… хоть живым в могилу зарывайся. Я один раз пришел к нему в кабинет, говорю: «Василий Ильич, хотите, научу, как с молокопоставками-то?» – «Ну-ка», – говорит. «У нас, мол, колхозники-то все вытаскали?» – «Вроде все, – говорит. – А что?» Я говорю: «Вы проверьте, проверьте – все вытаскали?»
    – Ох, тада и таска-али! – вспомнила Марья. – Бывало, подоишь – и все отнесешь. Ребятишкам по кружке нальешь, остальное – на молоканку. Да ведь планы-то какие были… безобразные!
    – Ты вот слушай! – оживился Баев при воспоминании о давнем своем изобретательном поступке.
    «Все, мол, вытаскали-то? Или нет?» – Он вызвал девку. «Принеси, – говорит, – сводки». Посмотрели: почти все, ерунда осталась. «Ну вот, – говорит, – почти все». – «Теперь так, – это я-то ему, – давайте рассуждать: госпоставки недостает столько-то, не помню счас сколько. Так? Колхозники свое почти все вытаскали… Где молоко брать?» Он мне: «Ты, – говорит, – мне мозги не… того, говори дело!» Матерщинник был несусветный. Я беру счеты в руки: давайте, мол, считать. Допустим, ты должна сдать на молоканку пятьсот литров. – Баев откинул воображаемых пять кругляшек на воображаемых счетах, посмотрел терпеливо и снисходительно на Марью. – Так? Это из расчета, что процент жирности молока у твоей коровы – такой-то. – Баев еще несколько кругляшек воображаемых сбросил, чуть выше прежних. – Но вот выясняется, что у твоей коровы жирность не такая, какая тянула на пятьсот литров, а ниже. Понимаешь? Тогда тебе уже не пятьсот литров надо отнести, а пятьсот семьдесят пять, допустим. Сообразила?
    Марья не сообразила пока.
    – Вот и он тогда так же: хлопает на меня глазами – не пойму, мол. Снимайте, говорю, один процент жирности у всех – будет дополнительное молоко. А вы это молоко, с колхозников-то, как госпоставки пустите. Было бы молоко, в бумагах его как хошь можно провести. Ох, и обрадовался же он тогда. Проси, говорит, что хочешь! Я говорю: отвези меня в городскую больницу – полежать. Отвез.
    Марья все никак не могла уразуметь, как это они тогда вышли из положения с госпоставками-то.
    – Да господи! – воскликнул Баев. – Вот ты оттаскала свои пятьсот литров, потом тебе говорят: за тобой, гражданка Селезнева, еще семьдесят пять литров. Ты, конечно, – как это так? А какой-нибудь такой же, вроде меня, со счетиками: давайте считать вместе… Вышла, мол, ошибка с жирностью. Работник, мол, недоглядел… А я – в горбольнице. С сельской местности-то туда и счас не очень берут. А я вот когда попал!
    – А чего?.. Заболел, што ли?
    – Как тебе сказать… Нет. Недостаток-то у меня был: глаза-то и тогда уж… Почти слепой был. Из-за того и на войну не взяли. Но лег я не потому, а… как это выразиться… Охота было в горбольнице полежать. Помню, ишо молодой был, а все думал: как же бы мне устроиться в горбольнице полежать? А тут случай-то и подвернулся. Да. Приехал я, мне, значит, коечку, чистенько все, простынки, тумбочка возле койки… В палате ишо пять гавриков лежат, у кого что: один с рукой, один с башкой забинтованной, один тракторист лежал – полспины выгорело, бензин где-то загорелся, он угодил туда. Та-ак. Ну, ладно, думаю, желание мое исполняется.
    – Дак чего, просто вот полежать, и все? – никак не могла взять в толк Марья.
    – Все. Ну-ка, как это тут, думаю, будут ухаживать за мной? Слыхал, что уход там какой-то особенный. Ну, никакого такого ухода я там не обнаружил – больше интересуются: «Что болит? Где болит?» Сердце, говорю, болит – иди, доберись до него. Всего обстукали, обслушали, а толку никакого. Но я к чему про горбольницу-то: про людей-то мы заговорили… Пришел, значит, я в палату, лежат эти козлы… Я им по-хорошему: «Здравствуйте, мол, ребята!» И прилег с дороги-то соснуть малость: дорога-то дальняя, в телеге-то натрясло. Сосну, думаю, малость. Поспал, значит, мне эти козлы говорят: «Надо анализы собирать». – «Какие анализы?» – «Калу, – говорят, – девятьсот грамм и поту пузырек». Я удивился, конечно, но…
    Тут Марью пробрал такой смех, что она досмеялась до слез. Баев тоже сперва хмыкнул, но потом строго ждал, когда она отсмеется.
    – Ну и как? – спросила Марья, вытирая глаза концом полушалка. – Собрал?
    – Стали сперва собирать пот, – продолжал Баев, недовольный, что из рассказа вышла одна комедия: он вознамерился извлечь из него поучительный вывод. – Укрыли меня одеялами, два матраса навалили сверху, а пузырек велели под мышку зажать – туда, мол, пот будет капать. Ить вот рассудок-то у людей: хворают, называется! Ить подумали бы: идет такая страшенная война, их, как механизаторов, на броне пока держут, тут надо прижухнуться и помалкивать, вроде тебя и на свете-то нету. Нет, они начинают выдумывать черт-те чего. Думает он, лежит, что у него – жизнь предстоит, что надо ее как-то распланировать, подсчитать все наличные ресурсы, как говорится?.. Что ты! Он зубы свои оскалит и будет лучше ржать лежать, чем задумается.
    Марья вспомнила про девятьсот граммов кала и опять захохотала. И понимала, что после таких серьезных слов Баева не надо бы смеяться, но не могла сдержаться.
    – Дак, а как… с этим-то?.. Собрал, что ли? – Вытерла опять глаза. – Не могу ничего с собой сделать, ты уж прости меня, Николай Ферапонтыч, шибко смешно. Собрал девятьсот грамм-то?
    – Вот то-то и оно – ничего сделать с собой не можем, – обиделся Баев. – Живем безалаберно – ничего с собой сделать не можем; пьем-гуляем – ничего с собой сделать не можем; блуд совершаем – опять ничего с собой сделать не можем. У меня зять вон до развода дело довел, гад зубастый: тоже ничего с собой сделать не может. Кобели. Поганки. – Баев по-живому обозлился. – Взял бы кол хороший, пошел бы в клуб ихный – да колом бы, колом бы всех подряд. Ржать научились? Ногами дрыгать научились?.. Теперь подставляй башку, я тебя жизни обучать буду! Козлы.
    Посидели молча. Марья даже вздохнула: у самой тоже была дочь, и у той тоже семейная жизнь не ладилась.
    – А как вот им поможешь? – сказала она. – И рад бы душой – помочь, а как?
    – Никак, – резко сказал Баев. – Пускай сами разбираются.
    Опять замолчали.
    Баев достал флакон с нюхательным табаком, пошумел ноздрями – одной, другой, – поморгал подслеповатыми маленькими глазами и сладостно чихнул в платок.
    – Помогает глазам-то? – спросила Марья, кивнув на пузырек с табаком.
    – Не он бы, так давно бы уж ослеп. Им только и держусь.
    – Где ж ты так глаза-то испортил? У вас, однако, в роду все зрячие были.
    – Зрячие… – вздохнул Баев. – Все зрячие, да не все умные. – Баев спрятал пузырек в карман, помолчал задумчиво. – Что он, покойный родитель мой, делал со мной – это же ни пером описать, ни… как там говорится?.. Уму непостижимо, что он вытворял, чтоб я только в школу не ходил. А мне страсть как учиться хотелось. Тада же ишо приходская школа-то была… Батюшка-то к родителю ходил: способный, мол, парнишка, пускай ходит. Ну! Родителю моему только… Грех поминать нехорошо, но и… тоже… Как я только ни просил: в ногах у него валялся, ревмя ревел – отпустите в школу! Закинет пимы на полати, и все. Сиди за печью, гложи ногу овечью – вот весь сказ родительский. Эх-х!.. – Баев еще помолчал горестно. – Дак я, когда все поснут, лучинку зажгу, бывало, в уголок на печке забьюсь да по складам читаю. Да по всей ноченьке так-то – вот они, глаза-то, и сели.
    – Дак, а чего уж он так?
    – А спроси его! Не мужицкое дело, мол… Темен был, упрям. Всю жизнь я на него сердце держал. Помирал, помню: «Прости, Колька, учиться тебе препятствовал…» И вот знаю, как полагается говорить в таких случаях, а язык не поворачивается. «Ладно, – говорю, – чего теперь?» Вот как душа затвердела! А потому что – обидно. Я же какой башковитый-то был! Бывало, стишок два раза прочитаю и тут же его отбарабаню без запинки.
    – А понимал же потом-то – вишь, «прости» говорил.
    – Да потом-то… Ко мне, бывало, придут: «Напиши, ради Христа, прошение», или еще чего, ну курочку несут или яиц десяток, а то шерсти… фунта два… Я сяду – мне плевое дело прошение-то составить: где завострил, где подсусолил, где на жалость упор сделаешь, а где намекнешь про другие инстанции… Тут целая наука тоже. Вот составишь. «На, хлопочи, ехай». Человек и радешенек. И того не заметил, что я за какой-нибудь час курицу заработал. А родитель-то видит, конечно, сопит – чует вину свою. Эх ты, думаю, а дал бы мне учиться-то, да я бы… Ладно. Рази бы тут курочками пахло! Ведь это я самоучкой уж достиг – счетоводом-то, потом бухгалтером. А поучи-ка меня годов десять, как этих лоботрясов нынче, да я бы… не знаю. Эх-х! Ладно. – Баеву правда было горько, у него даже глаза слезились, он утирал их согнутым указательным пальцем. – Чего теперь. Обидно, конечно… Ведь вот счас уж дело прошлое – ты подумай только, какие я дела пропускал через свои руки! Ведь меня ревизором в другие районы посылали! Еду, бывало, и думаю: знали бы они, что у меня всего-то полтора класса ЦПШ, как у нас шутил один: церковно-приходской школы. Полторы зимы побегал всего-то, а вы меня – на других ревизором! Молчал уж…
    – А ведь вот дал же бог такое стремление – учиться! – неподдельно уважительно заметила Марья. – Откуда бы такое стремление?
    – Наблюдательность, – пояснил Баев. – Я вот, как себя помню, всегда был очень наблюдательный. Ишо карапуз был, а, бывало, зайду по колена в воду – озерко за деревней было, помнишь? Раменское называлось – залезу и стою. По полдня торчал неподвижно – наблюдал, чего в воде происходит. Это уж от бога. Это уж не от людей. От родителя моего я мог только пинка получить заместо совета разумного.
    – Надо же, – с уважением опять сказала Марья. – А мне вот – хоть бы что! Больше играть любила на улице. По целым дням, бывало, не загонялась!
    – Я уж, грешным делом, думаю… – Баев даже оглянулся и заговорил тише: – Я уж думаю: не приспала ли меня мать-покойница с кем другим?
    – Господь с тобой! – воскликнула Марья, но тоже негромко воскликнула и тоже чуть было не оглянулась. – Тетка Анисья-то! Да ты что, Ферапонтыч… Господи! Да ты и похожий-то на отца. Только ты посытей да без бороды, а так-то… Да что ты, бог с тобой! Да с кем же она могла?
    – Ну!.. – Баев полез опять за пузырьком. – А в кого я такой башковитый? Я вот думаю: мериканцы-то у нас тада рылись – искали чего-то в горах… Шут его знает! Они же… это… народишко верткий.
    – Дак, а похож-то?
    – Ну!.. Похож! Потрись с малых лет возле человека – будешь похож. Собака вон на хозяина и то становится похожая, а человек-то… Шут его знает! Может, и грех на душу беру. Но шибко уж у нас с им… противоположные взгляды. Вот чую сердцем: не крестьянского я замеса. Сроду меня не тянуло пахать или там сеять… – ни к какой крестьянской работе. И к вину никогда не манило. – Баев не то что оголтело утверждал, что он не крестьянского рода, а скорей размышлял и сомневался. – Ведь если так-то подумать: куда же это все во мне подевалось? Должен же я стремиться землю иметь или там… буянить на праздники. Нет! В огороде своем копаться не люблю! Вот в конторе посиживать, это по мне…
    – Дак оно бы и все-то так посиживали – в тепле да на почете, – вставила Марья.
    – Садись! – воскликнул с сердцем Баев. – Чего ж ты тут заместо мужика торчишь ночами? Садись в контору и посиживай.
    – Посиживай…
    – Во-от! Голову надо иметь? Вот я про голову и говорю. Откуда она у меня, у крестьянского выходца?
    – Ну что же, уж из мужиков и людей больших не было? Вон в войну…
    – В войну-у! – перебил Баев. – С наганами-то бегать да горло драть – это ишо не самая великая мудрость. Мало у нас их было, горлопанов! Одного Ваню Кысу возьми… С малолетства на ножах ходил. Из тюрьмы не вылазил, сердешный. А тоже – храбрец из храбрецов считался…
    – Ну сравнил!
    – Ну а как же? Уж куда храбрей Кысы-то?.. Был ли кто?
    – Кыса – разбойник. Разбойник, он разбойник и есть. Я про хороших мужиков говорю. Вон Иван Козлов… Был простой солдат, а стал командиром. Орденов сколько, фотокарточку тада присылал, мы всей деревней смотреть бегали.
    – Это… все так, – вздохнул Баев. Он не скрывал, что не ровня ему полуграмотная Марья – спорить, неглубоко берет баба своим рассудком. – Конечно, командир, ордена… трень-брень, сапоги со скрипом… Это все воздействует. Но все же голову никакими орденами не заменишь. Или уж она есть, или… так – куда шапку надевают.
    Так беседовали Баев с Марьей. Часов до трех, до четырех засиживались. Кое в чем не соглашались, случалось, горячились, но расставались мирно. Баев уходил через площадь – наискосок – домой, а Марья устраивалась на диван и спала до рассвета спокойно. А потом – день шумливый, суетной, бестолковый… И опять опускалась на землю ясная ночь, и охота было опять поговорить, подумать, повспоминать – испытать некую тихую, едва уловимую радость бытия.
    …Как-то досиделись они, Баев с Марьей, часов до трех тоже, Баев собрался уже уходить, закладывал в нос последнюю порцию душистого – с валерьяновыми каплями – табаку, и тут увидела Марья, как на крыльцо сельмага всходит какой-то человек… Взошел, потрогал замок и огляделся. Марья так и приросла к стулу.
    – Ферапонтыч, – выдохнула она с ужасом, – гляди-ка!
    Баев всмотрелся, и у него тоже от страха лицо вытянулось.
    Человек на крыльце потоптался, опять потрогал замок… Слышно звякнуло железо.
    – Стреляй! – тихо крикнул Баев Марье. – Стреляй!.. Через окно прямо!
    Марья не шевелилась. Смотрела в окно.
    – Стреляй! – опять велел Баев.
    – Да как я?! В живого человека… «Стреляй»! Как?! Ты што?
    Человек на крыльце поглядел на окна избушки, сошел с крыльца и направился прямиком к ним.
    – Царица небесная, матушка, – зашептала Марья, – конец наступает. Прими, господи, душеньку мою грешную…
    А Баев даже и шептать не мог, а только показывал пальцем на ружье и на окно – стреляй, дескать.
    Шаги громко захрустели под окнами… Человек остановился, заглянул в окно. И тут Марья узнала его. Вскричала радостно:
    – Да ведь Петька это! Петька Сибирцев!
    – А чего это никого нет-то? – спросил Петька Сибирцев.
    – Заходи, заходи! – помахала рукой Марья. – Вот гад-то подколодный! Я думала, у меня счас разрыв сердца будет. Вот черт-то полуношный! Он, наверно, с похмелья день с ночью перепутал.
    Вошел Петька.
    – Счас что, ночь, что ли? – спросил он.
    – Вот идиот-то! – опять ругнулась Марья. – А ты что, за четвертинкой в сельмаг?
    Петька с удивлением и горечью постигал, что теперь – ночь.
    – Заспал…
    Баев пришел наконец в движение, нюхнул раз-другой, не чихнул, а высморкался громко в платок.
    – Да-а, – сказал он. – Пить, так уж пить – чтоб уж и время потерять: где день, где ночь.
    Петька Сибирцев сел на скамеечку, потрогал голову.
    – Ну надо же! – все изумлялась Марья. – А если б я стрельнула?
    Петька поднял голову, посмотрел на Марью – то ли не понял, что она сказала, то ли не придал значения ее словам.
    – У него голова болит, – с сердцем посочувствовал Баев. – Эх-х… Жители! – Баев стряхнул платком табачную пыль с губ, вытер глаза. – Мне счас внучка книжку читает: Александр Невский землю русскую защищал… Написано хорошо, но только я ни одному слову не верю там.
    Марья и Петька посмотрели на старика.
    – Не верю! – еще раз с силой сказал Баев. – Выдумал… и получил хорошие деньги.
    – Как это? – не поняла Марья.
    – Наврал, как! Не врут, что ли?
    – Это же исторический факт, – сказал Петька. – Как это он мог наврать? Конечно, он, наверно, приукрасил, но это же было.
    – Не было.
    – Вот как! – Петька качнул больной головой. – Хм…
    – С кем это он защищал-то ее? Вот с такими вот воинами, вроде тебя?
    Петька опять посмотрел на старика… Но смолчал.
    – Если уж счас с вами ничего сделать не могут – со всех концов вас воспитывают да развивают… борются всячески, – то где же тогда было набраться сознания?
    Петька похлопал по карманам – поискал курево, но не обнаружил ни папирос, ни спичек.
    – Пиши в газету, – посоветовал он. – Опровергай.
    И встал и пошел вон из избушки.
    Марья и Баев смотрели в окно, как шел Петька. Под ногами парня звонко хрустело льдистое стекло ночной замерзи, и некоторое время шаги его еще сухо шуршали, когда уж он свернул за угол, за сельмаг.
    – У их, наверно, свадьба, – сказала Марья. – Сестра-то Петькина за этого вышла… за этого… Как его? Брат-то к агрономше приехал… Как его?
    – Черт их теперь знает. И знать не хочу… Сброд всякый. – Баев почувствовал, что он весь вдруг ослаб, ноги особенно – как ватные сделались. Все же испугался он сильно. – Надо же так пить, чтобы день с ночью перепутать!
    – Они, ночи-то, вон какие светлые. Наверно, соскочил со сна-то – видит, светло, и дунул в сельмаг.
    – Это ж… он и солнце с луной спутал?
    Марья засмеялась:
    – Видно, гуляют крепко.
    В животе у Баева затревожилось, он скоренько завинтил флакончик с табаком, спрятал его в карман, поднялся.
    – Пойду. Спокойно тебе додежурить.
    – Будь здоров, Ферапонтыч. Приходи завтра, я завтра картошки принесу – напекем.
    – Напекем, напекем, – сказал Баев. И поскорей вышел.
    Марья видела, как и он тоже пересек площадь и удалился в улицу. Шел он, поторапливался, смотрел себе под ноги. И под его ногами тоже похрустывал ледок, но мягко – Баев был в валенках.
    А такая была ясность кругом, такая была тишина и ясность, что как-то даже не по себе маленько, если всмотреться и вслушаться. Неспокойно как-то. В груди что-то такое… Как будто подкатит что-то горячее к сердцу снизу и в виски мягко стукнет. И в ушах толчками пошумит кровь. И все, и больше ничего на земле не слышно. И висит на веревке луна.

Şu makala goşmak isleýän zadyňyz bolsa, şu ýere ýazyp bilersiňiz!

Siziň her biriňiz kömek edip bilersiňiz: Makala ýaz